Надоело, в самом деле — что за времена! Одна нажива на уме у людей. Хочется окунуться в патриархальную старину и посмотреть, какие жили люди, воспитанные по-иному, а не как сейчас.
Право, пора уже отвести душу на «старине глубокой». Взять хоть царствование императора Александра I, незадолго до кончины которого перестали рвать ноздри и пороть кнутом. При этом-то царе в Кинешемском уездном суде рассматривалось дело крестьян Гаврилы Еремьева, Николая Гаврилова и Данилы Андреева. Что же сотворили эти Гаврила, Данила и Николай? Заглянем в дело.
«На место преступленiя выехалъ дворянскiй заседатель Цветковъ съ смотрителемъ судоходства Березовскимъ… При осмотре оказалось следующее: тело лежитъ на палубе вверхъ лицемъ, одето въ нагольный тулупъ, красную рубаху и синiе порты… По снятiи одежды на левомъ боку оказались две раны, повидимому, от выстрела изъ ружья пулею…»
Это из дела «О застреленiи из ружья» судовладельца из нижегородской Балахны Федора Хлыстова. Осенью 1819 года трое здешних крестьян устроились работать к нему на коломенку (грузовое судно), сходили вместе с ним до Рыбинска, там он продал хлеб, и – пошли обратно.
Перед Ярославлем хозяин сказал Николаю Гаврилову сбегать в его каюту и принести оттуда шапку. Уже наступил октябрь и по Волге гулял такой ветер, что было больно ушам.
Николай кинулся угождать хозяину, ворвался в каюту, схватил с мятой постели шапку, а в той возьми да хрустни что-то. Пальцы сами скользнули под загиб и выудили оттуда сотенную ассигнацию. За свою работу он должен был получить едва ли 20 рублей, а тут… богатство!
Шапка вернулась хозяину без денег, а перед остановкой в Ярославле Николай уже шептал двум своим землякам:
— Сто рублей… Сейчас сойдем на берег, разделим. Там у него еще сундук под постелью, а в нем, поди, тыщи.
В Ярославле приятели пошли на базар и купили там штоф водки (как по-нынешнему, так полтора литра). А еще Данила Андреев загляделся там на старенькое ружье с кремневым замком.
— Как бьет? – спросил он у продавца.
— Аккурат посерёдке, — ответил тот.
— А замок не подводит ли?
— Ни разу не случалось.
— А пули и порох есть?
— И пули, и картечь, а пороху – полфунта (фунт равнялся 0,4 килограммам – прим. ред.). Если все возьмешь, то отдам за 10 рублей.
Андреев отказался, чтобы ружьё покупалось вскладчину, он купил его на свои. По всему, хотел взять из сундука львиную долю.
— Без ружья Фёдора не уронишь, — объяснил он приятелям покупку. – Это ж медведь, а не человек, он нас троих в реку повыбрасывает и не вспотеет.
Решили расправиться с хозяином сразу, как отчалят от Ярославля. Андреев ещё на берегу ружьё зарядил, не пожалев на то пороха.
— Куда сыплешь? – сказал ему под руку Николай. – А если разорвёт?
— Моё – хочу и сыплю. Не учи.
Для храбрости выпили водки, но храбрость не пришла. Впили ещё, засмотрелись на плотоводов и разговорились о том, что гонять плоты опасно, но деньгами там не обижают. Ну, тонут работнички, пока пытаются у берега закрепиться, ну разбиваются на стремнинах, зато, не за копейки.
Подошел к ним Михаил Безсонов (именно Без-, как в деле) и рявкнул:
— Два дня пути ещё, а вы водку жрать?
Хотя водоливам полагалось лишь черпать воду из трюма, они подчас вели себя круче хозяев, а хозяева доверяли им, как себе. Вот и этот Безсонов весь из себя выпячивался.
Приятели же, как-то осмелев, отмахнулись от него и продолжили опрокидывать в себя вместительные чарки. А увлёкшись, не заметили, как один за другим повалились в сон.
Проснуться пришлось уже при луне от встряски и скрежета. Не доходя до Плёса коломенка налетела на камни и села на них. Ох, и разорался же Хлыстов! Затопал ногами и давай приказывать, кому, что делать.
Андреев оглянулся, признал крутые берега и, решив, что потом будет поздно, вынул из-под лавки ружьё, навёл его на хозяина и, не медля, выстрелил.
— Убили… — ухнул Хлыстов из-за клубов дыма и шумно повалился на палубу.
С носа коломенки на помощь ему бросился Безсонов.
— Ну, черти! – зарычал он, ощупываю хозяина. – Под плетями подохните! До костей спину сдерут! До костей!
Андреев щедро всыпал в ствол пороха, загнал горсть картечи, навёл на водолива, спустил курок… осечка. Щёлкнул ещё раз – то же самое. Ещё и ещё – огниво ни в какую не давало искру.
Тогда уже на водолива налетели Николай с Гаврилой, повалили его на палубу и прижали ему руки-ноги. Затем подоспел Андреев и обрушил на голову Безсонова лавину ударов кулаками.
Кулаки у Андрея могли сокрушить быка, не только ли придавленного к земле человечишку, однако даже придавленный водолив оказался вёртким, как уж. Андреев раз промахнулся, два, три, разбил о доски вдребезги кулак, и скомандовал:
— Утопить его!
Николай взял Безсонова за ноги, а Гаврила за голову. Раскачали несчастного (у того едва выдержала шея) и – за борт. Хотели еще багром помочь ему пойти на дно, да он успел заплыть под корму и заорал оттуда:
— Караул! Кто-нибудь! Убивают!
Кто же мог услышать его? Ори – не ори, толку-то. Но услышали.
— Погоди! – прокричали с берега. – Плывем!
Трое злодеев уставились в темноту. Из нее доносились сильные удары вёсел о воду.
— Пропадём… — шепнул крестьянин Гаврила Еремьев. – Беду ведь сотворили, скрутят нас сейчас.
— Не пропадем, — отмахнулся убийца Андреев. – Хватаем сундук и в лодку с ним. Пусть попробуют догнать впотьмах.
Так и сделали. И гребли, сменяя друг друга, пока не миновали Плёс, а там пристали к берегу, развели костришко и повалились вокруг него спать. Даже в сундук не заглянули.
Но выспаться не удалось – костёр погас, и октябрьский холод высосал сон, подобно упырю. Хмурые приятели взялись ломать ножом замок на сундуке.
— Сейчас бы прикладом сбить, да ружьё-то там осталось, — вздохнул Андреев. – Надо камнем.
Нашли камень, сшибли им замок, а в сундуке… 6 рублей.
— Ты же говорил, что там тыщи? – приступил Андреев к Гаврилову.
— А я не говорил, что Хлыстова губить надо, — огрызнулся Гаврилов.
— Ребят, не собачьтесь, — подал голос молчаливый Еремьев. – Что сделали, то сделали. Идём сейчас в Кинешму, тихо там сидим, а если мало ли, то скажем, что Хлыстов ещё в Ярославле рассчитал нас. Что там у них потом стряслось – чёрт знает!
— Только что пашпорта наши Хлыстов забрал и не вернул, — вспомнил Гаврилов. – И водолив живой остался…
Холодные-голодные приятели поплелись в сторону Кинешмы и достигли её к утру следующего дня. Их приютил отставной солдат Ефрем Осипов, который рад был увидеть брошенные на стол ассигнации. Он шустро сбегал на рынок за студнем, купил водки и наметал на стол солёных грибов и капусты из своих запасов.
Сели, выпили, а Данила Андреев, как на иглах. И водка водой кажется, и еда не лезет.
— Если хотите, оставайтесь, а я дальше пойду, — поднялся он. – Недоброе чую.
Взялись его уговаривать, чтобы сначала вдосталь поел, а то и выспался бы, но Андреев лишь сверкнул глазами и ушёл.
Чутье не подвело его — вечером того же дня в дом к Осипову наведался полицейский чин и сходу полюбопытствовал, что у него за постояльцы. У них не оказалось документов, и чин повёл их в полицию выяснять, что это за соколы.
Привёл, а туда как раз пришла депеша от сотского (низшее лицо в полиции тех времен) Алексея Петрова, который докладывал, что давеча среди ночи услышал вопли о помощи, собрал 20 крестьян и отправился с ними на лодках выручать страдальца. В той же депеше упоминались приметы лиходеев.
Гаврилов сразу размяк и выложил, как всё было, а Еремьев заартачился. Ему стало обидно, что он меньше других злодействовал, а наказанье делить со всеми же вместе.
Сколько, по-вашему, суд рассматривал тогда дело? Убитый – вот он, выживший свидетель – пожалуйста, чистосердечное – тоже. Казалось бы, чего тянуть, но следствие продолжалось почти год, ибо и 200 лет назад к делопроизводству подходили с самым неспешным тщанием. За это время попался Андреев. Его задержали в Нижнем Новгороде как беспаспортного и препроводили в Кинешму.
Данила в упор не признавался в убийстве. Говорил, что оставил судно из-за бури между Рыбинском и Ярославлем, а двое его приятелей продолжили плаванье.
Пришлось проводить очную ставку, во время которой «Андреевъ неоднократно менялся въ лице».
12 августа 1820 года суд закончился. Самое мягкое наказание назначили, как ни странно, зачинщику злодеяния Николаю Гаврилову — «въ виду его собственнаго сознанiя, двадцать ударов кнутомъ». А Еремьеву, «какъ не сознавшемуся, но уличенному в преступленiи, тридцать пять ударовъ».
Эка, наказание, скажите: кнутиком по спинке. Ан не спешите так говорить. Тогда оставалось всего 4 года до отмены этого наказания из-за его чрезмерной жестокости.
Так вот, что такое 20 и 35 ударов кнутом? По правде говоря, это была смертная казнь, потому как многие не выдерживали такого наказания, а если и выдерживали, то делались калеками.
Кнут – это кожаный ремень, согнутый вдоль, чтобы удар приходился двумя острыми краями. С первого же удара кожа на спине наказуемого лопалась или слетала лентой. А после нескольких ударов кнут уже начинал сдирать с костей мышцы. Иногда у человека ломался позвоночник.
Еще надо сказать, что палач никогда не спешил и растягивал «удовольствие» преступника на несколько часов, то и дело меняя намокавший от крови кнут на свежий. Бывало, что первый удар наносился на рассвете, а последний на закате.
Что же до Данилы Андреева, то ему назначили 35 ударов, клеймение щёк и лба раскаленным железом (побуквенно В-О-Р), а также ссылку «въ каторжные работы въ Екатеринбургъ в золотые рудники».
Умели раньше наказывать, что говорить.
(За основу повествования взяты материалы уголовного дела 1820 года, опубликованные в сборнике «Костромская старина» 1897 года издания»)
