Вашему вниманию несколько кинешемских примеров феномена «лишенчества» в раннем СССР. Социальная изоляция как инструмент власти иногда бил по тем, кто был «без греха».
«Лишенцы» — кто бы ими стал сейчас?
Вы, конечно же, знаете, что после революции 1917 года существовало понятие «лишенец». Лишенцами называли граждан, которые в силу закона потеряли избирательные права. Такое ограничение было записано Конституции 1918 и 1925 годов.
Вроде бы, что могло быть страшного в лишении избирательных прав? В настоящее время люди и без того не желают пользоваться ими, отчего отменён даже минимальный порог явки избирателей.
Однако 100 лет назад вопрос заключался не только в политической активности людей. Он заключался в благах, которые сами собой отпадали вместе с лишением избирательных прав. К примеру, «лишенцам», а равно и членам их семей, запрещалось жить в Москве и Ленинграде, состоять в профсоюзах, занимать ответственные должности, а если где-то и работать, то за минимальную зарплату. Также «лишенцам» не полагалось пособие по безработице, причём налоги и различные пошлины для них были выше, чем для всех остальных. Их дети круто теряли в шансах поступить в вуз.
100 лет назад «лишенцами» становились «буржуа». Попасть в их ряды могли те, кто прибегал к наёмному труду (считай, все нынешние предприниматели), частные торговцы, торговые посредники, священники и так далее. Но кроме них социальная изоляция постигала также тех, кто приходился им роднёй. Хотя бы и не кровной.
Чтобы понимать, кто становился «лишенцами», возьмём исторические хроники Кинешемского уезда, собирателями которых стали костромские историки Ольга Панкратова и Борис Годунов. Ради беспристрастности постараемся обходиться минимумом собственных ремарок и купюр, соблюдая оригинальную орфографию хроник.
«Не брат ты мне…»
Вот анкета крестьянина из деревни Гуляевка Кинешемского округа: «Обозов Василий Иванович, родился 30 января 1905 года, национальность — великоросс, образование — сельская школа, низшее, бывшее сословие — крестьянин, социальное положение — середняк: 1 лошадь, 1 корова, бондарь при трех членах семьи».
А это его заявление, написанное им в 1929 году в избирательную комиссию: «Настоящим прошу восстановить меня в правах гражданства, я в настоящее время пропадаю в жизни за старую свою совместную жизнь с отцом, который был частным торговцем. Ну с 1926 года я имею с ним совсем отдельное хозяйство и с того же время ни в какой торговле не участвовал по сие время. Не хочу я быть, и не был каким-либо вредителем советской власти».
Ответом ему стал отказ. Почему? Потому что он хотя и отрёкся от отца, но за 3 года не проявил себя «с общественно-полезной стороны».
Следом Обозов написал заявление в Кинешемский окружной исполком: «Я и не проявил себя не в чём ввиду того, что: 1. Я человек совершенно не грамотный, даже не окончил сельской школы. 2. Может быть, и проявил бы себя в чем-либо, ну как лишенцу меня не допущали ни на какое общее собрание и ни какой связи мне с райсельсоветом не дали».
Но Обозову отказали вновь. Лишь с третьей попытки он вернул себе права, о чём Борис Годунов писал: «Не для того ли понадобились полтора года, чтоб вынудить его «трижды» отречься от отца? И он делал это (как апостол Петр отрекался от Иисуса до того, как трижды пропел петух) в своих заявлениях каждый раз все резче и резче, да так, что и общее собрание крестьян подчеркнуло, что пропадает-то он действительно за «потомственную фамиль».
Зато младшему брату Обозова Ивану избирательные права так и не вернули. Потому что тот не стал бросать одряхлевшего отца и ухаживал за ним.
Другой пример. В отличие от Василия Обозова медработник Дмитрий Носков показывал себя на общественных работах безупречно. Об этом указывали в своих ходатайствах коллектив Семёновской больницы и Правление Кинешемского уездного отделения Союза медиков. Однако Дмитрий Иванович приходился сыном бывшего заводчика (тот до революции владел заводом по изготовлению валенок) и в отношении его имелись сведения, что от отца он не отрёкся, а постоянно наведывается к нему в гости.
Дмитрий Носков писал в своих заявлениях: «Семья моя состоит из 5-ти человек, 2-х малолетних детей, тещи 65 лет и жены, которая служит сестрой с 1914 года. Земли и связи со своим отцом я не имел и не имею». Помимо того он словно бы невзначай упоминал, что его «брат Фёдор не является лишенцем, хотя и живет с отцом», а кроме того «всё имущество, приобретённое моим отцом, после Октябрьской Революции досталось другим братьям, старшим Николаю и Александру».
И даже при таких условиях Кинешемский окружной исполком только спустя 3 года одобрил очередное заявление Носкова. «Вряд ли после этого были у Дмитрия Ивановича действительно братские отношения со своими старшими братьями, — писал Борис Годунов. — И уж совсем сомнительно, что установились когда-либо тесные связи у двоюродных сестер и братьев. Скорее всего, не все даже знали друг друга».
Доля жён, вышедших не за «тех»
У Марии Соколовой с происхождением проблем не было. Хотя… как посмотреть. Вашему вниманию строчки из её биографии: «Наша семья состояла из 4-х человек: мать, отец, сестра и я. Родилась 26 февраля 1909 года. Отец мой был рабочий, а мать занималась по хозяйству. После смерти отца я осталась одного года. И после всего этого мы уехали в Кинешму. Мать моя поступила на лесопильный завод (таскать тес). И так мы с матерью жили несколько лет. Потом наступил голод, при котором пришлось много испытать. Мне пришлось в течение этого времени быть нищей и сбирать для того, чтобы достать кусок хлеба. Нас скоро постигло несчастье. Мать моя заболела и умерла. Я осталась круглой сиротой».
Избирательных прав её лишили после того, как она вышла замуж за владельца мыловаренного завода. Тот оказался деспотом, через год с небольшим Мария развелась с ним, но кинешемские власти не спешили возвращать ей права. Дескать, она, хитрюга такая, рассчитывает заполучить от бывшего мужа часть «кулацкого» дома. Сострадание к ней проявили только вслед за вторым замужеством.
Похожая судьба сложилась у однофамилицы Марии, у Юлии Соколовой, которая вышла замуж за приёмного сына торговца. О себе Юлия писала: «Родилась я в очень большой семье. У родителей нас было 6 человек. Мне было только 5 лет. Отец был маляр, запойный, и 5 мая 1914 году семеновцы выгорели, а 25 декабря того же года у нас умер отец, и потекла наша сиротская жизнь. Кое-как нас мать повырастила, отдала в школу. Проучившись 5 классов, я и еще старшие 3 сестры стали заниматься рукоделием. Потом мои сестры вышли замуж, а я осталась с матерью 51 года и с братом 14 лет. От вышивки у меня стали болеть глаза, после чего я устроилась на секретаря Гуляевского сельсовета, оклад был только 22 рубля 46 копеек. Конечно, на троих этого не хватало, а подрабатывать на рукоделии, уже выше упоминала, что у меня испортилось зрение».
Так вот, Юлия вышла замуж за приёмного сына торговца, тот начал над ней измываться и она ушла к бывшему красноармейцу Федякину. Увы, тот показал себя горьким пьяницей, и жить с ним было невмоготу.
«Федякин работает теперь в Кинешме и в жизни мне ничего не помогает лишь потому, что я лишенка, поступить работать также нигде нельзя, — писала Юлия властям. — В прислуги идти, точно так же с ребенком никто не изъявляет желания, хотя б за половинную плату. А также пайка на сына тоже не могу выхлопотать, и теперь с мальчиком ищу хотя бы колоть дрова, ради того, чтоб покормили. Что было у меня одёжи, всё продала уже и просто теперь одно жду вашего решения, ибо не хватает мне больше сил без хлеба и крова с ребенком скитаться».
Ей не верили. Считали, что она может поддерживать связи с отцом первого мужа. Лишь через год после первого заявления 22-летнюю Юлию восстановили в правах.
В заключение скажем, что избирательные права всем без исключения «лишенцам» были возвращены в 1937 году. Но, в то же время, как известно, началась совсем другая история.
