Продолжаем разговор о тех временах, когда в России царило крепостное право. По историческим меркам это было чуть ли не вчера. Возможно, именно поэтому современные наёмные рабочие предпочитают называть своих директоров «хозяин» или «хозяйка».
С чего вообще пошёл разговор
В прошлый раз мы рассказывали, как кинешемские помещики владели не только поместьями, но и их обитателями. «Душами». Та полковница владела такими-то деревнями и столькими-то душами, тот поручик такими-то и столькими-то и так далее.
Иные помещики получали доход с первых текстильных фабрик, на которых трудились крепостные люди, а над ними стояли такие же крепостные. Такие же, да не совсем. Хваткие, беспринципные, жестокие. Из них потом вышли династии знаменитых фабрикантов.
Как раз среди первых фабрикантов завелись сверхбогатые люди, чьё богатство вызвало недоумение в высших эшелонах царской власти. Ну не могли текстильщики столько зарабатывать на одних тканях! Просто не могли! Поэтому владимирский губернатор князь Долгорукий взял ситуацию на личный контроль и доподлинно выяснил, что в том же Иванове и окрестностях фабрики служили своего рода прикрытием для фальшивомонетчества. Искусные резчики мастерили формы не только для тканевых рисунков, но и для печати денежных ассигнаций. Того же Долгорукого потрясло и то, что богатства на фальшивках сколотили как раз представители крепостного крестьянства. В оборотистости они превзошли своих хозяев.
Одним из крупнейших фальшивомонетчиков оказался ивановский фабрикант Бурылин. Его поймали, изъяли у него ворохи фальшивок, денежные формы, печатный станок, но затем отпустили. Не хватило доказательств вины.
«Наконец, несколько крепостных рабов бежали…»
Иногда крестьянские низы бунтовали. Так волна крестьянских волнений прошлась по России в конце 1790-х годов. Эта волна не обошла стороной и Кинешемский уезд. «Возмечтая себя быть свободными», крепостные зароптали на то, что «отягощены фабричной работой».
В 1797 году в кинешемском селе Семёновское ярче прочих показал себя некий Волков. Он сумел поднять такое волнение, что властям пришлось высылать на усмирение военную команду. Волкова схватили и определили на 25 лет в рекруты. В качестве доказательства его вины послужила поданная властям от его имени письменная жалобы на несносное житьё.
В том же году со двора костромских князей Шелешпанских сбежало в сторону Кинешмы 19 крепостных. Несколько из них добрались затем до Москвы, а затем до Петербурга. Они сумели подать жалобу самому императору Павлу I и тот заступился за них.
Что за фамилия такая – Шелешманские? О, друзья, это знаменитая фамилия. Особенно прославилась княгиня Анна Степановна, которую прозвали «чухломской Салтычихой» и на которую пожаловались императору сбежавшие крепостные.
Её сосед, писатель Николай Макаров (кстати, его крепостная крестьянка Лукерья стала невестой украинского поэта Тараса Шевчено) описал то, что Анна Степановна учиняла над несчастными людьми.
Процитируем: «Она пристрастилась к крепким напиткам и, потеряв всякий женский стыд, всякий страх наказания в здешней и будущей жизни, предалась всем порывам своего бешеного нрава, неукротимого гнева и жестокости, злого сердца, находившего необъяснимое наслаждение в созерцании физического страдания, мук и боли себе подобных и в их отчаянных воплях и стонах. 18 человек до смерти засекла и замучила она. И прожила она 16 лет такой страшной и проклятой жизнью.
И все сходило ей с рук, потому что служили тогда по выборам её муж, брат и другие родственники, служили в должности исправника, судьи и предводителя, ну и было всё «шито да крыто».
И ещё: «Много было подано жалоб на лютую фурию, и все напрасно. Наконец, несколько крепостных рабов бежали в Петербург и там подали жалобу императору. Было наряжено строжайшее следствие и мегеру упрятали в монастырь, где два года спустя ни с того, ни с сего у ней лопнул живот и вышли потрохи, фурия умерла в страшных мучениях. Божественное правосудие довершило кару правосудия земного».
А это из показаний свидетеля на очной ставке, священника местного прихода: «А помните ли, матушка, ваше сиятельство, как вы изволили зазвать к себе в гости мою дочь Аннушку и, разгневавшись на неё за что-то, изволили наказать её самым, что ни на есть немилосердным образом, то есть приказали привязать её к скамейке и сечь до полусмерти, а сами изволили ходить вокруг и тыкали в неё вилкою во что попало. Бедная моя Аннушка! Месяца 2 прохворала, а потом умерла».
Тому же священнику княгиня Шелешманская залила в рот кипящего, стоявшего на жаровне варенья. Это случилось в тот день, когда священник пришёл к княгине, чтобы призвать её к совести за содеянное с дочерью. Из-за ожогов он потом месяц не мог есть.
Как поссорились Иван Никифорович с Фёдором Никифоровичем
В Кинешемском уезде жили-были помещики Грамматины. Из этого рода вышел поэт Николай Грамматин, который отдал 15 лет стихотворному переводу «Слова о полку Игореве». После себя Николай Фёдорович оставил «Исторические известия о моих предках». В них можно найти такое признание: «…они же (предки — прим. ред.) согласились причинить те бедствия, которыми столько лет фамилия Грамотиных
угнетаема была, и на многие годы оставила память, на которую оглянешься со вздохом, с стесненным сердцем. Зачем так в мире соединено тесно добро со злом?»
Дальше идёт рассказ о том, как отец поэта Фёдор Никифорович устроил войну с родным братом Иваном Никифоровичем. Войну, в которой насмерть бились крепостные.
Иван Никифорович устроил в Кинешемском уезде успешное винное производство и тем вызвал лютую зависть у родного брата Фёдора. У того самого брата, у которого выманил удобные земли за «несколько вёдер вина, штофов водки, пива и прочего».
«Иван Никифорович, постигнув тайну винного откупа (проще сказать, дача взяток вином – прим. ред.), пошел быстрыми шагами к обогащению. В течение шести лет он выстроил себе в Костроме большой двухэтажный каменный дом, купил деревни Большое и Малое Борятино и Жажлево, сто с лишком душ и деревню Филимоново в двадцать душ в Кинешемском уезде».
Впрочем, брат Ивана Никифоровича Фёдор старался представить свою зависть не как зависть, а как жажду справедливости. Он выяснил, что Иван Никифорович стал богатеть прежде всего благодаря торговле, как бы сейчас сказали, безакцизным леваком. Скрытно вывозил левое вино с завода и продавал его по всей кинешемской округе под видом освежающих напитков. Спросите, куда же смотрели власти? Прочитаем в первоисточнике: «Такое корчемство было ему свободно производить, когда он с самим губернатором был на дружеской ноге. Подарки делали моего дядюшку их хорошим приятелем, а нижние суды также не были забыты. Полный кошелек много делает друзей, и на все винные проказы смотрели сквозь пальцы. Вино развозили по селам бочками и продавали как можжевеловый квас; отец мой, будучи недоволен своим братом, грозился поймать вино корчемное и представить в суд. Дядя мой, уверен будучи в расположении к себе губернского правительства, смеялся угрозам и отправлял вино во все стороны, где только спрашивали».
Однажды Фёдор Никифорович взял своего старосту, подстерёг на дороге нелегальный обоз и «изъял» три бочки вина. Как «изъял», так и предоставил их в суд: вот, пожалуйста, смотрите, какой это можжевеловый квас. Однако в суде вдруг оказался документ, который гласил, что вино это не вино, а квас. В итоге правдоискателя признали виновным в нанесении убытков, а его брату вернули бочки с вином и признали за ним «право к отысканию обиды».
Тогда-то Фёдор Никифорович и решил, что пора действовать по правилу «хочешь что-то сделать хорошо, сделай это сам». Он сколотил боевой отряд из крепостных мужиков и взялся ловить обозы, «рубить бочки и вино выливать на землю». Разумеется, такой поворот событий не пришёлся по душе Ивану Никифоровичу, и он организовал уже свой отряд из крепостных.
В один из мартовских дней 1791 года возле села Жажлево произошло побоище. «В девятом часу пополуночи отворились заводские ворота и под распоряжением поверенного Семена Москвина повезли бочки с вином. Народ в небольшом количестве, но вооруженный, провожал оное… Бочки были остановлены и при первом спросе, куды везут, ударили топорами по бочкам. Те стали не давать и закипела драка. Москвин двинул с мельницы народ, напоенный вином досыта, вооруженный рогатинами, дубинами и топорами. Полилось не вино уже, а кровь. Отец мой, видя, что мужиков его бьют смертельно, бросился с дворовыми людьми на место драки, но видя человек не менее ста, пьяных, рассвирепевших, не мог иной пользы своим присутствием принести, что они, оставя на месте тех, бросились за ним и толпа буйная кричала: «Бей боярина до смерти!» Недальность его дома и глубокий по сторонам снег спасли отца моего от очевидной смерти. Один из брошенных топоров попал в спину спасавшемуся за ним крестьянину его Семену Васильеву. Ни кафтан, ни шуба не остановило: рассекло ему спину, и он от боли упал тут. Оставя битых, и прогнав всех, пьяный народ с бочками свободно отправился по дороге с песнями… Наши крестьяне были перебиты замертво…»
Винозаводчик Иван Никифорович в этот день возвращался из Петербурга, где успешно провёл переговоры о продаже «кваса» поближе к столице. Отпраздновав успех, он переборщил с вином и, не доезжая до Москвы, помер.
Про судьбу Фёдора Никифоровича известно опять же из записок его сына: «Такова история трагических отношений двух братьев, приведшая к настоящей войне, в которой пролилась кровь крестьян, ставших стенка на стенку и бившихся насмерть под предводительством своих хозяев. Результатом этих событий был суд и бегство Федора Никифоровича в чужие края, его поимка и высылка в Сибирь, затем смерть в дороге на этапе, недалеко от Казани».
